Да и потом когда он увидел как рыба



ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Старик и море

Необходима регистрация

Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы. Первые сорок дней с ним был мальчик. Но день за днем не приносил улова, и родители сказали мальчику, что старик теперь уже явно salao, то есть «самый что ни на есть невезучий», и велели ходить в море на другой лодке, которая действительно привезла три хорошие рыбы в первую же неделю. Мальчику тяжело было смотреть, как старик каждый день возвращается ни с чем, и он выходил на берег, чтобы помочь ему отнести домой снасти или багор, гарпун и обернутый вокруг мачты парус. Парус был весь в заплатах из мешковины и, свернутый, напоминал знамя наголову разбитого полка.

Старик был худ и изможден, затылок его прорезали глубокие морщины, а щеки были покрыты коричневыми пятнами неопасного кожного рака, который вызывают солнечные лучи, отраженные гладью тропического моря. Пятна спускались по щекам до самой шеи, на руках виднелись глубокие шрамы, прорезанные бечевой, когда он вытаскивал крупную рыбу. Однако свежих шрамов не было. Они были стары, как трещины в давно уже безводной пустыне. Все у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается.

— Сантьяго, — сказал ему мальчик, когда они вдвоем поднимались по дороге от берега, где стояла на причале лодка, — теперь я опять могу пойти с тобой в море. Мы уже заработали немного денег. Старик научил мальчика рыбачить, и мальчик его любил.

— Нет, — сказал старик, — ты попал на счастливую лодку. Оставайся на ней.

— А помнишь, один раз ты ходил в море целых восемьдесят семь дней и ничего не поймал, а потом мы три недели кряду каждый день привозили по большой рыбе.

— Помню, — сказал старик. — Я знаю, ты ушел от меня не потому, что не верил.

— Меня заставил отец, а я еще мальчик и должен слушаться.

— Знаю, — сказал старик. — Как же иначе.

— Он-то не очень верит.

— Да, — сказал старик. — А вот мы верим. Правда?

— Конечно. Хочешь, я угощу тебя пивом на Террасе? А потом мы отнесем домой снасти.

— Ну что ж, — сказал старик. — Ежели рыбак подносит рыбаку… Они уселись на Террасе, и многие рыбаки подсмеивались над стариком, но он не был на них в обиде. Рыбакам постарше было грустно на него глядеть, однако они не показывали виду и вели вежливый разговор о течении, и о том, на какую глубину они забрасывали леску, и как держится погода, и что они видели в море. Те, кому в этот день повезло, уже вернулись с лова, выпотрошили своих марлинов и, взвалив их поперек двух досок, взявшись по двое за каждый конец доски, перетащили рыбу на рыбный склад, откуда ее должны были отвезти в рефрижераторе на рынок в Гавану. Рыбаки, которым попались акулы, сдали их на завод по разделке акул на другой стороне бухты; там туши подвесили на блоках, вынули из них печенку, вырезали плавники, содрали кожу и нарезали мясо тонкими пластинками для засола.

Когда ветер дул с востока, он приносил вонь с акульей фабрики; но сегодня запаха почти не было слышно, потому что ветер переменился на северный, а потом стих, и на Террасе было солнечно и приятно.

— Сантьяго, — сказал мальчик.

— Да? — откликнулся старик. Он смотрел на свой стакан с пивом и вспоминал давно минувшие дни.

— Можно, я наловлю тебе на завтра сардин?

— Не стоит. Поиграй лучше в бейсбол. Я еще сам могу грести, а Роджелио забросит сети.

— Нет, дай лучше мне. Если мне нельзя с тобой рыбачить, я хочу помочь тебе хоть чем-нибудь.

— Да ведь ты угостил меня пивом, — сказал старик. — Ты уже взрослый мужчина.

— Сколько мне было лет, когда ты первый раз взял меня в море?

— Пять, и ты чуть было не погиб, когда я втащил в лодку совсем еще живую рыбу и она чуть не разнесла все в щепки, помнишь?

— Помню, как она била хвостом и сломала банку и как ты громко колотил ее дубинкой. Помню, ты швырнул меня на нос, где лежали мокрые снасти, а лодка вся дрожала, и твоя дубинка стучала, словно рубили дерево, и кругом стоял приторный запах крови.

— Ты правда все это помнишь, или я тебе потом рассказывал?

— Я помню все с самого первого дня, когда ты взял меня в море. Старик поглядел на него воспаленными от солнца, доверчивыми и любящими глазами:

— Если бы ты был моим сыном, я бы и сейчас рискнул взять тебя с собой. Но у тебя есть отец и мать и ты попал на счастливую лодку.

— Давай я все-таки схожу за сардинами. И я знаю, где можно достать четырех живцов.

— У меня еще целы сегодняшние. Я положил их в ящик с солью.

— Я достану тебе четырех свежих.

— Одного, — возразил старик.

Он и так никогда не терял ни надежды, ни веры в будущее, но теперь они крепли в его сердце, словно с моря подул свежий ветер.

— Двух, — сказал мальчик.

— Ладно, двух, — сдался старик. — А ты их, часом, не стащил?

— Стащил бы, если бы понадобилось. Но я их купил.

— Спасибо, — сказал старик.

Он был слишком простодушен, чтобы задуматься о том, когда пришло к нему смирение. Но он знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства.

— Если течение не переменится, завтра будет хороший день, — сказал старик.

— Ты где будешь ловить?

— Подальше от берега, а вернусь, когда переменится ветер. Выйду до рассвета.

— Надо будет уговорить моего тоже отойти подальше. Если тебе попадется очень большая рыба, мы тебе поможем.

— Твой не любит уходить слишком далеко от берега.

— Да, — сказал мальчик. — Но я уж высмотрю что-нибудь такое, чего он не сможет разглядеть, — ну хотя бы чаек. Тогда его можно будет уговорить отойти подальше за золотой макрелью.

— Неужели у него так плохо с глазами?

— Почти совсем ослеп.

— Странно. Он ведь никогда не ходил за черепахами. От них-то всего больше и слепнешь.

— Но ты столько лет ходил за черепахами к Москитному берегу, а глаза у тебя в порядке.

— Я — не обыкновенный старик.

— А сил у тебя хватит, если попадется очень большая рыба?

— Думаю, что хватит. Тут главное — сноровка.

— Давай отнесем домой снасти. А потом я возьму сеть и схожу за сардинами.

Они вытащили из лодки снасти. Старик нес на плече мачту, а мальчик — деревянный ящик с мотками туго сплетенной коричневой лесы, багор и гарпун с рукояткой. Ящик с наживкой остался на корме вместе с дубинкой, которой глушат крупную рыбу, когда ее вытаскивают на поверхность. Вряд ли кто вздумал бы обокрасть старика, но лучше было отнести парус и тяжелые снасти домой, чтобы они не отсырели от росы. И хотя старик был уверен, что никто из местных жителей не позарится на его добро, он все-таки предпочитал убирать от греха багор, да и гарпун тоже.

Они поднялись по дороге к хижине старика и вошли в дверь, растворенную настежь. Старик прислонил мачту с обернутым вокруг нее парусом к стене, а мальчик положил рядом снасти. Мачта была почти такой же длины, как хижина, выстроенная из листьев королевской пальмы, которую здесь зовут guano. В хижине были кровать, стол и стул и в глинобитном полу — выемка, чтобы стряпать пищу на древесном угле. Коричневые стены, сложенные из спрессованных волокнистых листьев, были украшены цветными олеографиями Сердца господня и Santa Maria del Cobre. Они достались ему от покойной жены. Когда-то на

Источник

Народ, или Когда-то мы были дельфинами — Пратчетт Терри

– Эк! – закричала птица и поднялась в воздух, унося в клюве еще одну рыбу из запасов Мау; каноэ закачалось.

Читайте также:  Тушеная рыба с морковью для детей

«Ну что ж, – подумал Мау, – зато оно стало легче. Не так уж мне и нужна эта рыба. Сегодня вечером я до отвала наемся свинины!»

Птица тяжело приземлилась на плавающее впереди бревно. Довольно большое бревно. Подплыв поближе, Мау обнаружил, что это целое дерево, даже с корнями, хотя многие ветви у него обломаны.

Он увидел торчащий из воды топор, опутанный лианами. Он как знал, что увидит этот топор. Топор приковал к себе взгляд Мау и на миг стал центром, неподвижной точкой, вокруг которой завертелся весь мир.

Птица-дедушка подбросила рыбу в воздух, чтобы проглотить ее целиком, а потом взлетела с мрачным видом, словно говоря: «Да стоит ли оно того?» – и медленно хлопая большими крыльями. Крылья почти касались грязной воды.

Ствол, освободившийся от веса птицы, начал вращаться. Но Мау был уже в воде. Он схватился за ручку топора как раз в тот момент, когда она ушла под воду. Задержал дыхание, уперся ногами в ствол дерева и дернул. Ничего не скажешь, от большого ума он тогда, сто лет назад, всадил топор в дерево со всей силы, чтобы показать следующему за ним мальчику, какой он весь из себя мужчина…

У него должно было все получиться. Последний могучий рывок – и дерево должно было отпустить топор. В идеальном мире так и было бы. Но разбухшая древесина держала крепко.

Мау нырял еще три раза и каждый раз выныривал, кашляя и плюясь соленой водой. У него была глубокая, мрачная уверенность, что это неправильно: он не сомневался, что боги послали этот топор ему. Потому что этот топор ему потом понадобится. Мау был в этом уверен. А он не справился.

В конце концов, он поплыл обратно к каноэ и схватился за весло, пока птица-дедушка не скрылась из виду. Птицы-дедушки всегда прилетают на сушу ночевать, а Мау был совершенно уверен, что от острова Мальчиков ничего не осталось и возвращаться туда нет смысла. Этому дереву табаго, должно быть, несколько сотен лет. У него корни толще, чем туловище Мау. Похоже, что это дерево удерживало весь остров! А среди корней был якорь богов. Никакая волна не должна была сдвинуть с места якорь богов. Это все равно что сдвинуть с места весь мир.

Птица-дедушка летела себе вперед, где алела тонкая линия горизонта – Мау никогда не видел такого алого заката. Он греб изо всех сил, стараясь не думать о том, что найдет впереди; и именно потому, что он старался не думать, мысли метались у него в голове, как встревоженные собаки.

Он постарался их успокоить. Если вдуматься, остров Мальчиков – просто скала, окруженная песчаными отмелями. Верно ведь? Он ни на что не годится, разве только как пристанище для рыбаков или место для мальчиков, пытающихся стать мужчинами. А на острове Народа есть горы – ну, по крайней мере, одна настоящая гора, – и река, и пещеры, и целые леса, и мужчины, которые знают, что делать!

Правда же? Но что они могут сделать?

Картинка, изображающая пир в честь новой мужской души Мау, все мерцала у него в голове. Она никак не соглашалась замереть, и Мау не мог найти серебряную нить, связующую его с картиной.

Что-то темное проплыло на фоне заката, и Мау чуть не расплакался. Это закатная волна идеальной формы прокатилась через красный диск, который как раз коснулся линии горизонта. У всех мужчин на островах Солнца была татуировка с такой картинкой, знак их мужской сущности, и Мау знал: через несколько часов такая же будет и у него.

А потом там, где прошла волна, появился остров Народа. Мау мог узнать его очертания с любой стороны. До острова было миль пять. Ну что ж, еще пять миль Мау по силам. Скоро он увидит огни костров.

Мау с удвоенной силой заработал веслом. Напрягая глаза, чтобы разглядеть темный силуэт в странном сумеречном свете, он увидел белую полосу прибоя на рифе. Пожалуйста, ну, пожалуйста, пускай скоро покажутся огни костров!

Он уже улавливал все запахи суши, кроме одного – вожделенного запаха дыма.

А вот и он – резкая струйка на фоне запахов моря и леса. Где-то горит костер. Мау не видел его, но где огонь, там и люди. Конечно, где прошла та волна, сухого дерева много не осталось. Но здесь эта волна не могла быть такой страшной. Где угодно, только не здесь. Он и раньше видел большие волны. Они могли натворить беды, разломать в щепки одно-два каноэ. Ну да, эта волна показалась ему очень большой, но ведь все волны кажутся большими, когда они вздымаются у тебя над головой! Люди сходили в горы и принесли сухих дров. Да, так и случилось. Конечно, так и было. Он беспокоится из-за ерунды. Они скоро вернутся.

Так оно и есть. Именно так все и будет.

Но серебряная нить не появлялась. Он мог сколько угодно рисовать в голове счастливые картинки, но их окружала тьма, и пути к ним не было.

Уже почти стемнело, когда каноэ вошло в лагуну. Мау различал ветки и листья. Он ударился о большой кусок коралла, который, видимо, волна отломила от рифа. Но риф для того и существовал. Он принимал на себя удары штормов. За рифом, в лагуне, люди были в безопасности.

Каноэ коснулось пляжа, ткнулось в песок – словно поцеловало его.

Мау вышел на берег и в последний момент вспомнил о жертве. За успешное путешествие нужно принести в жертву красную рыбу, а его путешествие было, конечно же, успешным, хоть и необычным. Он не запасся красной рыбой. Ну что ж, он ведь пока еще мальчик, а мальчикам боги многое прощают. Он хотя бы вспомнил. Это уже считается.

Других каноэ вокруг не было. А должно быть много. Даже в темноте стало ясно: что-то не так. В лагуне никого не было; никто не стоял на берегу.

Мау все равно крикнул:

– Эй! Это я, Мау! Я вернулся!

Он заплакал, и это было еще хуже. Он плакал и раньше, в каноэ, но там у него просто вода стекала с лица. А теперь его сотрясали рыдания, неудержимые слезы текли из глаз, из носа, изо рта. Он плакал и звал родителей, потому что ему было страшно, он замерз, и очень устал, и очень боялся, и уже не мог притворяться. Но больше всего он плакал из-за того, что знал только он.

Кто-то услышал его в лесу. В свете скрытого костра блеснул острый металл.

Свет умер на западе. Ночь и слезы поглотили остров Народа. Звезда Воды медленно плыла среди облаков, как убийца, бесшумно покидающий место преступления.

Глава 2. Новый мир

Народ, или Когда-то мы были дельфинами - i_004.png

Утро было того же цвета, что и ночь, только чуть посветлее. Мау, скрючившемуся среди широких опавших листьев кокосового дерева, казалось, что он совсем не спал; но, должно быть, в какие-то моменты его тело и мозг просто отключались, словно понемногу упражнялись в смерти. Он проснулся – или, может быть, ожил – в мертвенном сером свете, онемевший и замерзший. Волны на берегу едва двигались, море было почти одного цвета с небом, а небо по-прежнему плакало дождем.

Русло речки, стекающей с горы, было забито песком, грязью и обломками ветвей. Мау покопал руками, но вода не шла, а едва сочилась. В конце концов, Мау пришлось слизывать с листьев капли дождя, отдающие пеплом.

В лагуне было месиво из обломков коралла: волна пробила большую брешь в рифе. Отлив сменился приливом, и в дыру вливалась вода. На островке Малый Народ – чуть больше, чем песчаная отмель на краю лагуны, – осталась одна-единственная пальма, измочаленный ствол, на котором, как ни удивительно, еще торчало несколько листьев.

Надо найти еду, воду, укрытие… первое, что следует сделать в незнакомом месте. А это и есть незнакомое место, и он здесь родился.

Мау видел, что деревня исчезла. Волна снесла ее с острова. Несколько пней торчало там, где когда-то стоял длинный дом племени… стоял с незапамятных времен. Волна разнесла риф на куски. Деревню она, видимо, даже не заметила.

Читайте также:  Простые и вкусные способы приготовить рыбу

Путешествуя с отцом и дядьями, Мау научился читать историю берега. И теперь, глядя вверх, он видел историю волны, записанную обломками скал и деревьев.

Источник

Да и потом когда он увидел как рыба

Мои любимые юморески запись закреплена

— Однажды, уже будучи стариком, Диоген увидел, как мальчик пил воду из горсти, и в расстройстве выбросил из сумы свою чашку, промолвив: «Мальчишка превзошёл меня в простоте жизни». Он выбросил и миску, когда увидел другого мальчика, который, разбив свою плошку, ел, пил и жевал орбит.

— Диоген просил подаяние у статуй, «чтобы приучить себя к аутизму».

— Когда Диоген просил у кого-нибудь взаймы денег, то говорил не «дайте мне денег», а «Дайте мне денег блять быстра».

— Когда Александр Македонский пришёл в Аттику, то, разумеется, захотел познакомиться с прославленным «маргиналом» как и многие прочие. Плутарх рассказывает, что Александр долго ждал, пока сам Диоген придёт к нему засвидетельствовать своё почтение, но философ преспокойно проводил время у себя. Тогда Александр сам решил навестить его. И, найдя Диогена в Крании (в гимназии неподалёку от Коринфа), когда тот грелся на солнце, подошёл к нему и сказал: «Я — великий царь Александр». «А я, — ответил Диоген, — боров Диоген». «И за что тебя зовут боровом?» «Потому что свиней ебу». «А меня ты боишься?» — спросил Александр. «А что ты такое, — спросил Диоген, — зло или добро?» «Добро», — сказал тот. «Хуем по лбу не дало?» Наконец, Александр сказал: «Проси у меня чего хочешь». «Я хочу бету дьяблы», — сказал Диоген и продолжил греться. На обратном пути, в ответ на шутки своих приятелей, которые потешались над философом, Александр якобы даже заметил: «Если бы я не был Александром, то хотел бы стать космонавтом». По иронии судьбы Александр ни разу не побывал в космосе

— Когда афиняне готовились к войне с Филиппом Македонским и в городе царили суета и волнение, Диоген стал катать по улицам туда и сюда свою глиняную бочку, в которой жил. На вопрос, для чего он так делает, Диоген отвечал: «Пошумим, блять!».

— Диоген говорил, что грамматики изучают бедствия Одиссея и не ведают своих собственных; музыканты ладят струны на лире и не могут сладить с собственным нравом; математики следят за солнцем и луной, а не видят того, что у них под ногами; риторы учат правильно говорить и не учат правильно поступать; наконец, либерашки ругают страну, а сами ничего кроме болтания языком не умеют.

— Мешок Диогена, с которым он бродил среди бела дня по людным местам со словами «Я хожу везде пешком, словно ёбнутый мешком», стал хрестоматийным примером ещё в античности.

— Однажды, помывшись, Диоген выходил из бани, а навстречу ему шли знакомые, которые только собирались мыться. «Диоген, — спросили они мимоходом, — как там?». «Водка и пивас — полный расколбас», — кивнул Диоген. Тут же ему встретились другие знакомые, которые тоже собирались мыться и тоже поинтересовались: «Привет, Диоген, что, как там?». «У голых тёлок большие сиськи, а у мужиков встали пиписьки», — покачал головой Диоген. Возвращаясь как-то раз из Олимпии, на вопрос, много ли там было народу, он ответил: «тысяча сто мильонов гигачеловек». А однажды он вышел на площадь и закричал: «АААА БЛЯТЬ НАХУЙ!»; но когда сбежался народ, Диоген напустился на него с палкой, приговаривая: «Не лезьте блять, дебилы сука ебаные».

— Диоген то и дело занимался рукоблудием у всех на виду; когда афиняне по этому поводу замечали, мол, «Диоген, всё понятно, у нас демократия и можно делать что хочешь, но не перегибаешь ли палку?», он отвечал: «Помню, прошлой ночью твоя мамка так и не смогла перегнуть мою палку».

— Когда Платон дал определение, имевшее большой успех: «Человек есть животное о двух ногах, лишённое перьев», Диоген ощипал петуха и принёс к нему в школу, объявив: «Вот платоновский человек!» На что Платон к своему определению вынужден был добавить «Сам ты петух. ».

— Однажды Диоген пришёл на лекцию к Анаксимену Лампсакскому, сел в задних рядах, достал из мешка рыбу и поднял над головой. Сначала обернулся один слушатель и стал смотреть на рыбу, потом другой, потом почти все. Анаксимен, учуяв запах несвежей рыбы, вознегодовал: «Кто впустил девушек на лекцию?!»

— Диоген, увидев, как рабы Анаксимена Лампсакского носили многочисленные пожитки, спросил, кому они принадлежат. Когда ему ответили, что Анаксимену, он возмутился: «И не стыдно ему, владея таким имуществом, ходить в пятерочку со своим пакетом?».

— На вопрос, какое вино ему пить вкуснее, он ответил: «Лишь бы октановое число не больше 80».

— Однажды кто-то привёл его в роскошное жилище и заметил: «Видишь, как здесь чисто, смотри не плюнь куда-нибудь, с тебя станется». Диоген осмотрелся и насрал ему в лицо, заявив: «В это трудно поверить, не правда ли?».

— К надписи одного новобрачного, написавшего на своём доме: «Зевесов сын, Геракл победоносный, здесь обитает, да не внидет зло!» Диоген приписал: «хуй».

— Увидев неумелого стрелка из лука, Диоген уселся возле самой мишени и объяснил: «суисайд ис пейнлес, итс бринг со мэни чейнджес».

— Однажды Диоген просил подаяния у человека со скверным характером. «Дам, если ты меня убедишь»,— говорил тот. «Если бы я мог тебя убедить,— сказал Диоген,— я убедил бы тебя и собаке дать».

— Кто-то попрекал его порчей монеты. «То было время,— сказал Диоген,— когда я был таким, каков ты сейчас; зато таким, каков я сейчас, тебе никогда не стать». Кто-то другой попрекал его тем же самым. Диоген ответил: «ты ебальник-то прикрой, сопляк».

— Увидев сына гетеры, швырявшего камни в толпу, Диоген сказал: «Здравствуй, брат».

— В большой толпе народа, где также находился Диоген, какой-то юноша непроизвольно выпустил газы, за что Диоген ударил его палкой и сказал: «Как вы меня достали, паразиты». "Законом не запрещено! Газы на 95 процентов безопаснее!"- парировал юноша

— Однажды философ Аристипп, который нажил состояние, восхваляя тирана, увидел, как Диоген промывает чечевицу, и сказал: «Если бы ты прославлял тирана, тебе не пришлось бы питаться чечевицей!» На что Диоген возразил: «Зато Крит — наш!».

— Однажды, когда Антисфен замахнулся на него палкой, Диоген, подставив голову, сказал: «Наконец-то, братан!»

Источник

Цитаты и крылатые фразы из фильма "Формула любви" (1984)

― Силь ву пле, дорогие гости, силь ву пле. Же ву при, авек плезир.

В двух словах. История о приключениях графа Калиостро в России. Великого Магистра предупреждали, что пребывание здесь действует разлагающе на неокрепшие умы. Но он не поверил. Зря.

А теперь — цитаты

Великий Магистр покоряет Петербург. Маргадон выучил много умных русских слов.

― Стыдитесь. Вот Маргадон — дикий человек.

И то выучил. Маргадон!

― Учиться всегда сгодится, трудиться должна девица, не плюй в колодец — пригодится.

У Великого Магистра тоже есть слабости

― Какой ты меркантильный, Маргадон…

О душе бы подумал!

― О душе? О душе. О душе. Мария!

Алёша мечтает о большой чистой любви

― …Из стран Рождения река

По царству Жизни протекает,

Играет бегом челнока

И в Вечность исчезает…

— Каково сказано, тётушка?

― Про речку? Хорошо. Сходил бы, искупался. Иль окуньков бы половил.

― Я вам про что толкую? Про смысл бытия!

Для чего живёт человек на земле? Скажите!

― Как же так сразу? И потом — где живёт?…

Ежели у нас, в Смоленской губернии, это одно… А ежели в Тамбовской — другое…

― Знаю, о ком ты грезишь! Срам! Перед людьми стыдно.

―О ком! О бабе каменной, вот о ком! Вся дворня уже смеётся!

Про любовь, ипохондрию и глупые сомнения.

― Вона, опять у нашего барина ипохондрия сделалась!

― Пора. Ипохондрия всегда на закате делается.

― Отчего же на закате, Степан Степанович?

― От глупых сомнений, Фимка. Вот глядит человек на солнышко и думает: взойдёт оно завтра аль не взойдёт?

― «Любовь», Фимка, у них слово «амор»! И глазами так.

Читайте также:  Во сне видеть рыбу живую поймали

Диагноз точный, хотя и неофициальный.

― Простыл наш батюшка, простыл касатик! Перекупалси.

― Заголосила! Да не простыл наш батюшка, а с глузду двинулся!

О философии, искусстве и француженках

― Никакое это не произведение, а Содом с Гоморрой!

― Разве их две? Вроде одна.

― Это Жазель. Француженка. Я признал её. По ноге.

― Не, это не Жазель! Жазель была брюнетка, а эта вся белая

Коли доктор сыт — больному легче

― На что жалуемся?

― На голову жалуется.

― Это хорошо. Лёгкие дышат,сердце стучит.

― А голова предмет тёмный и исследованию не подлежит.

― Откушать просим, доктор, чем бог послал.

― Откушать можно. Коли доктор сыт, так и больному легче.

―Ипохондрия есть жестокое любострастие, которое содержит дух в непрерывном печальном положении. Тут медицина знает разные средства, лучшее из которых и самое безвредное — беседа.

Слово лечит, разговор мысли отгоняет

Жакоб и Маргадон вспоминают разное

― Жуткий город. Девок нет, в карты никто не играет. В трактире украл серебряную ложку, никто и не заметил. Посчитали, что её и не было!

― Варварская игра, дикое место, меня тянет на родину.

― А где ваша родина?

― Не знаю. Я родился на корабле, но куда он плыл и откуда, никто не помнит.

― А где вы родились, Жакоб?

― Я вообще ещё не родился.

―И как вы дальше думаете?

― Эта песня о бедном рыбаке, который поплыл из Неаполя в бурное море. А его бедная девушка ждала на берегу, ждала-ждала, пока не дождалась. Она сбросила с себя последнюю одежду и. тоже бросилась в бурное море. И сия пучина поглотила ея в один момент. В общем, все умерли.

В деревне. Встреча дорогих гостей

― Силь ву пле, дорогие гости, силь ву пле. Же ву при, авек плезир.

Господи прости, от страха все слова повыскакивали.

Алексис, они что, по-нашему совсем не понимают?

― И не побрезговал.

― Дядь Степан, ихний кучер на меня в лорнет посмотрел, чего это он, а?

― Чего-чего. Зрение слабое.

Задача сложная. Но мы с ней справимся. Поднапряжёмся — и справимся

— Степан, Степан, у гостя карета сломалась.

― Вижу, барин. Ось полетела.

― И спицы менять надо.

― За сколько сделаешь?

― Ну. Сделаем и за два.

― Ежели постараться. можно и за пять.

― Ну, барин, ты задачи ставишь. За десять ден одному не справиться. Тут помощник нужен. Гомо сапиенс.

― Ален ноби, ностра алис! Что означает — если один человек построил, другой завсегда разобрать может!

― Кто ест мало, живёт долго, ибо ножом и вилкой роем мы могилу себе.

Необычайная история рождения и жизни графа Калиостро. Затейливо.

― Обо мне придумано столько небылиц, что я устаю их опровергать. Между тем биография моя проста и обычна. Родился я в Месопотамии две тысячи сто двадцать пять лет тому назад. Вас, вероятно, изумляет столь древняя дата моего рождения?

― Нет, не изумляет. У нас писарь в уезде был, в пачпортах год рождения одной только циферкой обозначал. Чернила, шельмец, вишь, экономил. Потом дело прояснилось, его в острог, а пачпорта переделывать уж не стали. Документ всё-таки. Ефимцев, купец, третьего года рождения записан от Рождества Христова, Куликов — второго… Кутякин — первого.

― Да, много их тут, долгожителей

― От пальца не прикуривают, врать не буду. А искры из глаз летят.

― Ну, я вам доложу, был фейерверк… Всё сено сжег. Да какое сено! Чистый клевер…

― Да ладно врать-то! Чистый клевер. У вас всё осокой заросло да лопухами.

― Что вы такое говорите, Феодосья Ивановна, у меня воз сена стоит десять рублей.

― Стоит-то оно стоит, да никто ж его не покупает! У вас же совсем никудышное сено! Разве что горит хорошо

― Видите эту вилку? ― Ну?

― Хотите, я её съем?

― Сделайте такое одолжение

―Да! Это от души… Замечательно. Достойно восхищения. Ложки у меня пациенты много раз глотали, не скрою, но вот чтоб так, обедом… На десерт… и острый предмет… замечательно! За это вам наша искренняя сердечная благодарность. Ежели, конечно, кроме железных предметов ещё и фарфор можете употребить… Тогда просто нет слов!

Городки, оладушки и прочие прелести деревенской жизни

― Теряю былую лёгкость! После ужина —

грибочки, после грибочков — блинчики.

― Жуткое селение. Двери не запирают. Вчера спросил у ключницы 3 рубля, дала, мерзавка! И не спросила, когда отдам!

― Селянка, у тебя бабушка есть?

Про большую любовь, кузнеца и сеновал.

― Подь сюды. Хочешь большой, но чистой любви?

― Да кто ж её не хочет?

― Тогда приходи, как стемнеет, на сеновал.

― Она не одна придёт, она с кузнецом придёт.

― С каким кузнецом?

― С дядей моим, Степан Степанычем. Он мне заместо отца, кузнец наш.

― А зачем нам кузнец? Не, нам кузнец не нужен. Что я, лошадь, чтоль? Зачем нам кузнец?

Магистр страшен в гневе.

― Это ты разболтал?

― Что вы, магистр? Я был нем как рыба.

― И быть тебе за это рыбой. Мерзкой скользкой.

― Да, но обещали котом.

― Если когда-нибудь, в палате лордов мне зададут вопрос: зачем, принц, вы столько времени торчали под Смоленском? Я не буду знать, что ответить.

― Меня предупреждали, что пребывание в России

действует разлагающе на неокрепшие умы.

― В участок. А потом вас там публично выпорют как бродяг

и отправят в Сибирь убирать снег!

Пока Калиостро делится сокровенным,

Жакоб и Маргадон задумали мятеж.

― А как он с Вами разговаривает? Вы, человек, достигший вершин лондонского дна.

― Человек хочет быть обманутым, запомни это. Все обманывают всех, но делают это слишком примитивно. Я один превратил обман в высокое искусство, поэтому стал знаменит.

― Значит, я ставлю ультиматум.

― Да. А я захожу сзади.

― И если мы завтра не уедем — я сбегу.

― Для бегства у меня хватит мужества.

Дядя Степан закончил разбирать карету. У него получилось!

― «Лабор ист ест ипсе волюмпас».

Что означает: Труд — уже сам по себе есть наслаждение!

― Я всё понял, Жакоб. Все пришельцы в Россию

будут гибнуть под Смоленском.

― Дядя Степан, помог бы ты им, а? Ну грех смеяться над убогими,

ну посмотри на них. Подневольные ж люди. Одной рыбой питаются.

— Время сделать решительный шаг. Отбить её у Магистра!

― Что вы говорите такое, тётушка? Сами же учили: на чужой каравай рот не разевай!

― Дак мало ли я глупостей-то говорю? А потом, когда человек любит, он чужих советов не слушает!

― Да. Вот. Люблю прогулки на рассвете.

― Сразу на двух конях? Седалища не хватит. Дуэль!

― Я всё понял. Вы, сударь, обманщик и злодей!

― Что же вы медлите, сударь?

― Вы — гость, вам положено стрелять первым.

― Маргадон. Один надо было зарядить.

― А вы, оказывается, бесчестный человек, Маргадон.

― Конечно. Если бы я был честный человек,

сколько бы народу в Европе полегло. Ужас!

У графа случилось нервное переутомление

Ему нужно подлечиться

― Стрелялся, стало быть, у нас некий помещик Кузякин. Приставил пистолет ко лбу, стрельнул раз — осечка! Стрельнул другой — осечка! Э, думает, видно не судьба! И точно! Продал пистолет, а он у него дорогой был, с каменьями. Продал пистолет, да на радостях напился… а уж потом спьяну упал в сугроб да замёрз.

― Это он к тому говорит, что каждому свой срок установлен и торопить его не надо.

― Тем более что организм ваш, батенька, совсем расстроен неправильным образом жизни. Печень вялая, сердечко шалит. Как вы с ним две тыщи лет протянули, не пойму! Кончать надо с хиромантией, дружок!

― У вас в Италии мята есть?

― Ну откуда в Италии мята? Видел я их Италию на карте, сапог сапогом, и всё!

― Живым всё хорошо.

―Мы, граф, соседям сказали, что материализация состоялась. Чтобы ваш авторитет не уронить. Вот, мол, было изваяние, а теперь стала Марья Ивановна. Многие верят.

Источник