Павел улитин разговор о рыбе



Павел улитин разговор о рыбе

Разговор о разговоре

Павел Улитин. Разговор о рыбе. — М.: ОГИ, 2002. — 208 с.

Поименно вызываю все,

Первая мысль, которая появляется при чтении Улитина, — это его же цитата: “Так не бывает. Бывает. Бывает и так” . Чего не бывает? Вроде бы нечасто бывает, чтобы человек, переживший пытки в тюрьме, тюремную психбольницу, обыск с отнятием всего написанного, продолжал писать несломленную, ироничную, увлекательную и свободную прозу (при этом не “Записки из подполья” и не “Колымские рассказы”). Кажется, что если отвлечься от судьбы (а сделать это нелегко), то прозы самой по себе такой не бывает. Однако ж вот она перед нами — “Разговор о рыбе”, красивая небольшая книжка — что ж, значит, бывает. “Бывает и так”.

Проза Улитина расширяет наши представления о реальности. В аннотации сказано, что ее можно читать “как стенограмму общего разговора, в котором участвуют товарищи по учебе в ИФЛИ и случайные собеседники в московском кафе, соседи по бутырской камере и герои западной литературы”. Пусть не смущает читателя рецензии обилие ссылок и цитат. Именно так писал Улитин. “Взгляд скользит и ни на чем не останавливается, но чужая забота гипнотизирует и способна заворожить, если уделишь достаточно внимания. Веселая лаконичность настраивает в ненужном направлении. Если бы это уже было написано. Если бы. Слова, которые услышишь на очередной выставке. Они воспринимаются как “Театральный разъезд”, который интересно было бы прочитать, если бы он был написан, но писать его неинтересно. Скандальность? Разоблачение нехорошего человека? Нашел я эту страницу, но она оказалась нецитабельной. Там все в другом смысле и в пересказе выглядит значительней. Что вы скажете? Я хотел бы услышать от вас ваши впечатления. В двух словах? Покороче? Я на эту тему написал вот такую книгу, а вы просите в двух словах”. Комментарии М. Айзенберга (кстати, автора интересной статьи об Улитине “Знаки припоминания” в книге “Взгляд на свободного художника”), И. Ахметьева, Л. Улитиной при участии А. Ожиганова помогут дотошному читателю разобраться (хочется написать: “в хитросплетениях сюжета”, однако сюжета в обычном смысле в тексте Улитина нет) в глубине подтекста. “В его подтексте есть свой НАДтекст, и он-то является основным контекстом в тексте”. Стоит вслушаться в улитинский каламбур. Для него, в самом деле, важен скорее не подтекст, а контекст. Модный постмодернистский термин интертекстуальность , кажется, подразумевает перекличку в лесу понятий голосов разных литературных произведений. К Улитину, кстати, вполне применимы многие постмодернистские клички. Хотя бы, например, концептуалист.

“ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ

ВИНТЫ И ГАЙКИ — 67

посетите выставку сыновей великих пролетарских полководцев 60-х годов 20-го века. Уберите этот красивый флакон: это жидкость от клопов, блох и тараканов”. Что-то подобное с чужими высказываниями делает Лев Рубинштейн (как известно, записной концептуалист): “82. Не по чину берешь, Розвальнев. 83. Дедушке стало хуже. 84. Поэзия — она, брат, повсюду. 85. Не то свадьба, не то поминки. 86. Ох уж эти противоречия. 87. Пока сам не убедишься, помалкивай. 88. Устами младенца. 89. Мисюсь не Мисюсь — но что-то есть”. Однако различие между Улитиным и Рубинштейном значительнее сходства. Рубинштейна занимает собственное как чужое, Улитин воспринимает чужое как собственное. Для обоих цитата — путь к себе, оба в этом смысле — лирики, но для автора карточек цитата — пункт назначения, а для автора “Разговора о рыбе” — отправная точка. Текст Рубинштейна из-за этого более замкнут, более “вещь в себе” (звенья, отрезки — карточки). Улитинское произведение тоже разбито на главки и главы (каждая глава имеет название, каждое характерно: “черновик”, “считанные дни”, “критерий”), но как раз основной критерий здесь — принципиальная неделимость на свое и чужое.

При постройке своего здания Улитин использует чужие кирпичи, но стиль его дома не напоминает ни один из известных (менее всего это эклектика). Улитина называли русским Джойсом. Джойса Улитин любил, читал в оригинале, владея английским как вторым родным. Однако подтекст “Улисса” (как и “Портрета художника в юности”) — мифологически-литературный метасюжет. Джойс при всем новаторстве стиля вышивает по заданной канве. Да, его Блум — пародия на Отца, но не зная, что подразумевается Отец, мы ничего не поймем в герое. Впрочем, у Улитина тоже есть свой метасюжет или, проще, — свой “скрытый сюжет” (это выражение самого Улитина, который говорил, что он пишет “в стилистике скрытого сюжета”). Это сюжет отношения литературы и реальности. Кроме Джойса, для писателя были существенны Гете (“Фауст” по-немецки был настольной книгой), Чехов, Пушкин (“Евгения Онегина” знал наизусть), Достоевский, Франсуаза Саган, Оруэлл, Толстой. Кстати, с Толстым Улитина роднит не пафос учительства (Улитин меньше всего претендовал на роль Учителя — об этом пишет Зиновий Зиник в предисловии к книге), а избавление от условностей, стремление “дойти до самой сути”. Несколько парадоксально сравнение монологичного Толстого с полифоничным Улитиным, однако Улитин и сам был любитель парадоксов. Например: “Ежи Лец на том свете” — комментарий: “Характерный каламбур Улитина. Станислав Ежи Лец — польский юморист, мастер афоризма. Плюс “Теркин на том свете” — довольно мрачная сатира Твардовского. Звучит, кроме того, как “жилец на том свете”. Этот каламбур как нельзя лучше открывает тайны улитинского “скрытого сюжета”. Винегрет из Твардовского и Ежи Леца создает смешное до слез высказывание. За литературной реальностью проступает реальность настоящая, отдающая нездешностью.

Читайте также:  Диета гречка рыба кефир

Улитин уже не здесь. Он умер в 1986 году, не увидев ни одной своей изданной книги. “Разговор о рыбе” — первая опубликованная книга Улитина. Вначале я сказала, что он писал не “Записки из подполья”, а свободную прозу. Конечно, никакой “подпольной” литературы нет. Есть просто литература, и ее полноправным участником является Павел Павлович Улитин. “Милая моя маленькая трепещущая душа, как мало ты значила в мире, который мыслил другими категориями”.

Источник

Петит

Письмо — герметичное и открытое, личное и отправленное Вам, да, именно вот Вам, человеку, который его читает. Обрывки разговоров — и монолог, обращенный к конкретному собеседнику, которым читатель вполне может стать, стоит только прислушаться. Подпольный писатель, гора рукописей была изъята при обыске и канула, как мифический роман Венедикта Ерофеева. Улитин — одна из трех основных фигур русской неподцензурной прозы прошлого столетия — наряду с Евгением Харитоновым, изданным благодаря Ярославу Могутину, и Леоном Богдановым, которого нам еще предстоит прочесть. Улитин — писатель «розановской парадигмы», проза его — превращенный дневник, где фигура автора вырисовывается из случайных деталей, из бормотания времени и шепота предметов. Улитин — завораживающая интонация, белый шум речи. Разговор о рыбе? В каком смысле о рыбе? Разговор обо всем, что молчит и только шевелит плавниками, всплывает из глубины: «Из какой жизни вы пишете? Из подсознательной». Письмо Улитина происходит, а не читается. Вспыхивает, а не пишется. Раскрывая книгу, мы оказываемся в центре события. Улитин представительствует в говорящем мире за все и за всех, кто лишен речи.

Станислав Львовский

ЗАМЕТКИ О РУССКОМ

Марио Корти. Дрейф. — М.: Вагриус, 2002, 190 с.

Самое интересное, что «Дрейф» написан хорошим русским языком. При том что это — книга иностранца о России. Ну, не только о России, но почти все в ней — о русской культуре и литературе. В советское время Марио Корти несколько лет проработал переводчиком в итальянском посольстве в Москве. Сейчас руководит русской службой Радио «Свобода».

В «Дрейфе» придуманные герои мешаются с историческими персонажами, художественное повествование — с историей. По сути, это культурологические эссе, перемешанные с рассказами о людях. От начала времен до не известного никому итальянского зэка Филиппо Нери, который сидел в одной камере с Наумом Коржавиным и чье имя совпадало с именем одного из самых гуманных святых Католической Церкви. Герои бегают по морозным улицам Москвы от чекистов, забыв в диссидентском доме шубу. Другие персонажи дрейфуют по миру, среди меняющихся времен и стран. Шейх Мансур оказывается итальянским авантюристом Джованни Баттиста Боэтти, а потом обнаруживается, что это все же разные люди. Казанова спорит с православным монахом о том, как двигать рукой, когда крестишься: монах никак не может понять, что «разница тут не богословская, не догматическая, а чисто знаковая, культурная». Казанова добавляет: «Такого рода почти все прочие различия меж двумя сектами».

Книга из двадцати пяти глав превращается в одно — единое стихотворение в русской прозе. А эпиграфом к ней взяты слова Феодосия Косого, что будто заповедь: «Все люди едино суть у Бога — и татарове, и немци, и прочие языци».

Источник

Павел улитин разговор о рыбе

Скачать книгу Путешествие без Надежды автора Павел Улитин

Жанр: Современная русская литература, Современная проза

Произведения Павла Павловича Улитина (1918–1986) с трудом поддаются жанровому определению. Начиная с сороковых годов прошлого века, он последовательно выстраивал собственную, не имеющую различимых аналогов, форму прозаического высказывания. «Я хочу найти слова, которые не имеют прибавочной стоимости», – писал Улитин, а свою писательскую технику называл «стилистика скрытого сюжета». Движение этого сюжета и определяет смену картин и цитат, перекрестный гул звучащих в памяти голосов или иронический авторский.

Читайте также:  Как вялить мороженную рыбу

Скачать книгу Макаров чешет затылок автора Павел Улитин

Жанр: Современная русская литература, Современная проза

Имя Павла Улитина (1918–1986), для кого-то почти легендарное, при жизни автора не было широко известно, и эпизодическая публикация его текстов в зарубежной периодике не меняла общей картины. Только в 90-х годах Улитина начинают печатать российские журналы, а в 2002 году был опубликован «Разговор о рыбе» – первое произведение писателя, вышедшее полностью и отдельной книгой.

«Макаров чешет затылок» продолжает традицию аутентичного издания улитинских текстов, сохраняя в печатном виде основные свойства рукописи и не нарушая ту «челночную» связь между печатным словом, рукописным знаком и устной речью, которую мы вправе считать основой писательской техники Улитина – экспериментальной, загадочной и совершенно.

Источник

Досье

Спрашивает Павел Петра: «Где ты слышал голос осетра? Рыба не говорит, не кусается, не кричит, не взъедается». Отвечает святой Петр: «Рыба не кричит, рыба, Павел, молчит».

Книга в мягкой обложке, украшенная каракулями, «Разговор о рыбе». «Пишется только один рассказ. Длинный, нудный и нескончаемый рассказ о том, как и почему не был написан рассказ». Начинать с цитаты – дурной тон, но удержаться почти невозможно, потому что я эту книгу ждал с 91 года и всё время помнил про то, что она мне нужна, эта книга. Таких книг, которые так нужны, их больше одной, может быть, и не бывает. Ну две. Это любовь.
Первый опубликованный текст Улитина, в журнале «Московский наблюдатель», случайно купленном, произвел на меня (и, подозреваю, не только на меня) впечатление, сравнимое чуть ли не с открытием процесса чтения вообще. И до сих пор совершенно непонятно, как проза Улитина может существовать здесь, где мы живём, не в городе, не в стране, а вообще здесь. Уже была после «Татарского бога и симфулятора» и «Фотография пулемётчика», и машинопись, переплетённая в лоскутки от Encyclopaedia Britannica, но ощущение чуда все такое же острое, не проходит, невозможно привыкнуть, сколько ни вчитывайся.
Ощущение, что держишь в руках не книгу, не текст, а живое существо, – вроде кошки или собаки, только сложнее и гораздо лучше. И понятно, в общем, откуда это ощущение берётся. Из открытости письма Улитина. Притом, что, конечно, это «Кроссворд. Проза-ребус. Шифровка». Непонятно, как держится конструкция. Чем эти маленькие мемуары, выписки и иноязычные вставки соединены, не видно ниток и крепежа, только знаешь, что он есть, раз gadget не рассыпается на винтики и мелкие детали. И чувствуешь из зазоров сквознячок, тянет ветерком из другого места, которое Улитин только обозначает словами, провешивает, как в «Пикнике на обочине» провешивали комариную плешь забинтованными гайками. Открытость – это когда ты понимаешь, что кроме места здесь есть ещё какое-то там. Его не описать, туда не попасть, но всё, дверь больше не заложена кирпичом, окно открыто, есть небо, а в небе птица. Если бы ты не увидел «Фотографию пулемётчика», то тебе бы не пришло в голову, что это небо вообще бывает.
Для обычного, хотя и начитанного школьника, привыкшего, что проза – это когда тебе рассказывают историю, потрясение заключалось ещё и в том, что фабулы как бы нет, она не вычленяется, если ты не знаешь столько, сколько писавший: стилистика скрытого сюжета. «Волчий бег действует на измерение, а измерение действует на волчий бег. Такая семиотика. Социолог на симпозиуме получил массу удовольствий. Обычные описания он загромождает метафорами и возвышенной лексикой, что жутко раздражает читателя: никогда не скажет просто. [. ] Вот за что его так не любил Михаил Булгаков. А ты давно видел Мату Хари? А вам понравилась Мата Хари?». Простите за длинную цитату. Кто, что? Какой социолог, откуда Булгаков? Мата что? Почему она должна нам нравиться или нет? Кто ты, кто вы? Сотни персонажей, случайных и близких, некоторые носят имена реальных людей, другие, видимо, нет, различить их с нашим зрением невозможно. Музыка, – думал я, когда все это на меня в первый раз обрушилось. Мне и сейчас кажется, что музыка, они говорят, перебивают друг друга. Михаил Айзенберг, попечением которого книга издана, пишет: «Завсегдатаи кафе «Артистическое» начала 60-х годов должны помнить человека с палочкой, который что-то писал на листках, а то и на салфетках, или произносил длинные монологи, условно адресуя их кому-либо из соседей по столику».
Раскрывая книгу, оказываешься внутри такого монолога. И не оставляет ощущение, что он строится не линейно, слово за словом, а просто есть – весь сразу. Проза эта существует вне времени, вообще не знает о существовании последовательностей и причинных связей. Текст Улитина происходит, а не рассказывает. Это тоже относится к области чуда, потому что это не человеческое. Это может быть у ангелов такое время, там.
Ещё важнее, что зашифрованное, герметичное письмо не служит целям умолчания. Напуганный на всю оставшуюся жизнь Улитин (арест в 38-м году, Бутырка, арест в 50-м, психиатрическая больница, обыск 1962 года, во время которого были изъяты все рукописи, список в протоколе обыска из 25 пунктов) сокращает в прозе имена, обходит то одно, то другое, не даёт читателю возможности восстановить последовательность происходящего. Но оказывается, что из этих накидываемых одна на другую петелек проступает такой узор, в котором каждое движение, каждый человек и каждый предмет окликнут по имени, по настоящему имени, – так, что все эти события, вещи и люди останавливаются, оборачиваются и смотрят тебе прямо в глаза. И ты смотришь им в глаза. Это момент предельной открытости, какая встречается иногда только на очень хорошей репортажной фотографии: сердцевина, то, на чём держатся слова и тело, не тонет в мимической и прочей подпороговой суете.
Музыка, вернёмся к музыке. «Из какой жизни вы пишете? Из подсознательной». Оттуда, где смыслы образуются не языком (такая семиотика), а визуальным образом (Отметки в оригинале синие или красные, но на фотокопии виден только жирный карандаш), ритмом (Там как было сказано? Как называется текст? Дилемма пана Станислава Лемма). Паузы и цезуры. Ясно, что в них должно быть что-то, – но такое что-то, что нельзя говорить, – или просто нечем говорить такое. И из них, из этих пауз ко второй странице или раньше вырастает ощущение гула, такого, что уши закладывает. А потом начинаешь различать, что да, это не просто гул, там внутри структура чего-то живого, какой-то своей жизни. И когда уже совершенно невыносимо непонимание того, что это за жизнь, когда совершенно уже отчётлива невозможность её пересказать, хотя бы себе, всё вдруг – щёлк – и встаёт на место, вот та ясность, какой не бывает ни в какой больше прозе, нигде в мире, сколько ни мусоль на языке промокашку, какие сны ни смотри. Я хочу сказать, что тут, в этой книге, которая называется «Разговор о рыбе», есть нечто, чего больше нигде нельзя найти, вообще нигде. Что-то единственное на свете, не сказанное, но звучащее.
В связи с выходом книги Улитина нужно назвать еще, по крайней мере, три имени. Евгений Харитонов, Леон Богданов, Александр Ильянен. О «стилистике превращённого дневника», о «розановской парадигме» и тому подобных вещах написано уже достаточно, и написано людьми более сведущими, чем я.
То, что роднит Улитина, скажем, с Харитоновым, – помимо социокультурных реалий: страх перед КГБ, статус подпольного писателя, посмертное нежелание многих друзей вспоминать о том, что такой человек вообще был, – очевидно. Это самоощущение «каторжника на ниве буквы», необходимость говорения, постоянного проборматывания мира, предельная откровенность, фрагментарность и разорванность прозы, обращающиеся, в конечном итоге, цельностью, недостижимой никаким другим способом, тщательное выстраивание сложных отношений между фигурой говорящего и тем, кто, собственно, говорит. Достоинство людей, которые под чудовищным давлением, степень которого мы вскорости, будем надеяться, даже и вообразить себе не сможем, выжили, создав себе свободу из несвободы, одного из немногих подручных тогда материалов.
Опыт Улитина очень важен для русской словесности. И опыт этот будет востребован в полном объеме. Потому что ничего нет важнее слепых отпечатков, личной истории, отдельных и частных жизней, случайных разговоров, цитат впроброс, одного-двух прикосновений и разорванного пластикового пакета, который то поднимается вверх, то опускается там, во дворе, где дует осенний ветер. Есть весы, на которых разговор о рыбе (двести страниц, тираж пятьсот экземпляров) перевешивает другую чашу, где навалены вперемешку дела о полку игореве, хозяйки истории и другие сами по себе.
«Милая моя маленькая трепещущая душа, как мало ты значила в мире, который мыслил другими категориями. Я хочу опять уйти в первую комнату. А на глаза постоянно лезет напоминание о второй комнате. Я с вами. Я с вами. Я с вами. Вы, которых никто не помнит, я с вами».

Читайте также:  Зима рыба маленький пруд

Источник